Главная » Статьи » Мои статьи

Тень мачехи

Тень мачехи

 

Рука, качающая колыбель, правит миром.

 

 

Глава 1. Найденыш.

Перед закрытой дверью детского отделения Татьяна остановилась, держа в руках холодный глянцевый лист с приговором. Опасливо оглянулась, блеснувший невыплаканным безумием взгляд обшарил блекло-голубые стены, стек по бетонной лестнице. Непривычно пусто, несмотря на приемные часы. Хоть в этом повезло.

Но не повезло — в главном.

Диагноз, отпечатанный на тонкой бумаге, неподъемной ношей оттягивал руку. Татьяна попыталась спрятать лист в карман своего врачебного халата, но пальцы подчинялись плохо. Ее  темно-серые глаза заволокло слезами, круглое курносое лицо скривилось.

- Не смей реветь! – зашипела она, борясь с желанием закатить себе пощечину, и разодрала бумагу с четко отпечатанным проклятьем – на мелкие-мелкие части, гневно и с наслаждением. Сжала обрывки в кулаке, сунула их в карман. Там несвежим комком валялась хирургическая маска, и Татьяна скрыла под ней часть лица. Вздернула подбородок, шире раскрыла глаза. Платиновые серьги с крупными бриллиантами блеснули надменным холодом. Заправила за ухо пепельную прядь ассиметричного каре, застегнула пуговицы. Сразу стало тесно: халат жал в груди и еле сходился на талии, хотя размер был пятьдесят вторым.

- А теперь иди в ординаторскую, запрись и рыдай, сколько хочешь! - приказала она себе. Мотнула головой  — резко, с яростной ненавистью — и слезы вдруг ушли,  вот только напряжение в теле стало почти невыносимым.

Она открыла массивную, глазированную засохшими потеками грязно-бежевой краски дверь. И отшатнулась: светлый мраморный пол, голубая масляная краска на стенах — всегда такие привычные и безопасные — вдруг сердито заблестели, хищно задвигались, подбираясь к ней. Коридор стал сужаться, лунно мерцающее болотным светом окно в его конце медленно двинулось навстречу с назойливым звуком детского поезда, идущего по рельсам. Откуда-то взялся ветер, дунул ей в лицо, прошелся по стенам с громким шепотом «шшевелиссь-шшевелиссь-шшевелиссь», и застывший бетон послушно затрепыхался, выгибаясь волнами. «Ппан-доо-ра», - выдохнул ветер, и все вокруг превратилось в холодный, скользкий пластик. Ослабевшие, лишенные возможности сомкнуться и раздавить, стены стали не опасны — пни, и развалятся. Облегченно вздохнув, Таня осознала, что стоит в ненастоящем — в декорациях к детскому спектаклю, сработанных из дешевой пластмассы. Заулыбалась, радуясь: здесь всё неправда, а, значит, и диагноз тоже неправда. И нужно просто вспомнить, где оно, настоящее, и просто пойти туда...  Но ее руки уже потащили дверь на себя, с грохотом захлопнули массивную деревянную створку. И от этого больно давшего по ушам звука она пришла в себя и осознала: нет у нее иного настоящего. Она по-прежнему врач, она на работе, и несколько минут назад ей отдали листок с результатом УЗИ, подтвердившим, что ее ребенок мертв.

А еще она поняла, что безумие Пандоры вернулось.

И неизвестно, что хуже.

 

***
 

Как она добралась до Яны, ее спасительных рук и умиротворяющего баса, крепкого, как потребляемый ею со студенчества, «Беломор»? Как-то добралась. Доползла до гинекологии, которая была на пятом, на два этажа выше ее детского.

 

Телефон заверещал в кармане, как разбуженная цикада, и Татьяна невольно дёрнулась. Пустая ампула, стоявшая на металлическом столике, упала на бок, покатилась, позвякивая, оставляя на своем пути мокрую очередь глянцевитых капель.

- Сидим спокойно! - скомандовала Янка, не поднимая глаз. Ее пальцы чуть шевельнулись, и тонкая струйка крови зазмеилась в прозрачной утробе шприца,  смешиваясь с лекарством. Диазепам — баюн-вода, усыпляющая призраков, а потом убивающая их во сне — подействовал на Таню мгновенно: впрочем, как и всегда. Тревожность схлопнулась, душевная боль резко замолчала, будто в её воющую пасть вогнали просмоленный кляп. И если бы не так сильно жгло кожу — будто игла была вострым зубом, источающим яд — Татьяна бы заснула прямо здесь, в процедурке гинекологического отделения. Пандора всегда высасывала силы досуха.

Яна Костромина, которую в институте за мужественную внешность и непримиримое с реальностью чувство справедливости называли Яна-Дартаньяна, выросла из заурядной школьной середнячки в лучшего дамского доктора их маленького подмосковного городка. Недавно список ее регалий — ординатура в Московском областном НИИ акушерства и гинекологии, аспирантура в том же МОНИИАГе, недавняя защита докторской — пополнился званием завотделения.  Но в свободное от заведования время Янка продолжала вести жизнь обычного дежуранта, потому что надо было кормить двоих детей и обеспечивать пожилую маму. Но всё же Тане повезло, что именно сегодня ее лучшая институтская подруга осталась на смене.  

Склонившись над ее простертой рукой, Яна медленно вводила лекарство в вену. Присмотрелась, пощупала указательным пальцем вспухшую кожу вокруг иглы.

- Дует? Не терпи, говори! – потребовала она.

- Не переживай, это же не хлористый*. У меня бывает такое, часть лекарства почти всегда мимо: вены тонкие, глубоко…

Таня почти не лукавила: после приступов Пандоры у нее всегда падало давление и оттого итак еле заметные вены превращались в ниточки. «Всё равно шприц уже наполовину пуст, - подумала она и невесело усмехнулась - Наверное, даже оптимисты начинают рассуждать именно так, когда речь идет об уколах».

Телефон вновь задвигался в кармане, заверещал, как недовольное насекомое.

- Перезвонишь! – рявкнула Янка в ответ на несмелое движение подруги.

- Ну, Ян, а вдруг что важное? – несмело предположила Татьяна. Ее мутило, появившийся на языке химический привкус стал явственнее. Он ширился и все больше отдавал сладковатой резиной, словно в рот засунули воздушный шарик. - Я же на смене, должна отвечать на звонки… Может, что-то с пациентами…

- Никуда твои пациенты не убегут и не уползут, за ними мамы смотрят, - раздраженно отсекла Яна. - Сначала вваливаешься сюда, чуть живая, просишь поставить успокоительное. А чуть захорошело — сразу в бой, да, подруга?

Спорить не было смысла — в их разговорах за громкоголосой великаншей Янкой всегда оставалось последнее слово. Вот только потом Татьяна всё равно поступала так, как считала нужным, и они обе это знали.

За окном процедурки подвывала январская метель, и было темно, как в туче. Таня глянула на запястье — там, в белом круге циферблата, прямой линией замерли стрелки, отвернувшиеся друг от друга, как обиженные любовники. Всего шесть вечера, до конца смены еще два часа. И эти два часа нужно как-то продержаться. Ведь неизвестно, когда снова сдадут нервы, на время взнузданные диазепамом — и безумие Пандоры снова вывернет ее мир наизнанку.  

Боль снова зашевелилась внутри, растопырила острые колени — они впились под Танины ребра, мимоходом ткнув сердце. Пульс зачастил, вдох раскололся натрое — ставший колючим воздух словно спускался в легкие по ступенькам.

Это всё из-за гибели ее ребенка. Всегда, как только Танин крест утяжелялся смертями близких, предательством родных, хлесткими пощечинами несправедливых обвинений и досадно низких оценок, еще и Пандора наваливалась на нее, как крушащий мир танк. Все эти гробы, хлысты, ножи в спину, грубые слова и липкие ладони вызывали к жизни это странное, мало описанное в научной литературе, безумие. Оно за секунду превращало окружающее Таню пространство в мерзкое подобие кукольного дома. А людей — в холодных пластиковых уродов, в разглаженных лицах и вылупленных глазах которых стыло равнодушное, чужое, не настоящее.

И каждый, каждый, каждый раз из этого потустороннего доносилось только одно слово. Тяжелым, бесстрастным, испепеляющим потоком, из самого центра этого чужого и страшного мира, изливался протяжный шепот. «Пандора». Что значило это слово? Почему звучало именно оно?

И - нет. Дело было не в шкатулке или прочитанном в детстве мифе. Какая, к чертям, шкатулка, какие мифы? Таня точно знала – не то. Откуда-то знала. Почему-то была уверена. Совсем о другом все эти сказки, а ее личная, неизвестная никому, Пандора – непоправимо реальна.

По какой-то подлой, мерзкой, гнусной причине она приходила в самые сложные жизненные моменты.  Будто бы специально дожидалась таких, и являлась - чтобы добить. Пластиковые приступы бывали секундными. Или растягивались на долгие минуты — вмещавшие в себя вечность, противную и тошнотворную, как перебродившая патока.

Она немела в эти моменты. Даже в детстве не плакала… хотя нет, один раз ее истерика была громкой и убедительной, настолько, что мать, наконец, обратила на Таню внимание, избив ее сложенным в трубку журналом «Нева». С тех пор Пандора сама затыкала ей рот, даже воздух превращая в некое подобие толстенного — от потолка до пола — оргстекла, которое невозможно вдохнуть. И Таня могла разве что выпустить в единичном крике то, что уже было в ее грудной клетке — а потом, впав в ступор, потрясенно молчать, смотреть расширенными от отраженного в них ужаса глазами, и отключаться, еще в падении утрачивая сознание. А когда ее приводили в чувство — взбадривая холодом, нашатырем, пощечинами — Пандоры уже не было, а ужас был, и оставался надолго.

Она чувствовала его в себе и сейчас: он стёк в низ живота, затопил весь равнобедренный треугольник, сделанный из косточек ее лонного сочленения и подвздошных гребней-близнецов. Он покоился там, где еще недавно жил, рос, проходил свои стадии Танин ребенок. Что она только не делала, чтобы сохранить эту беременность, как только не защищала младенца, спавшего у нее внутри маленькой фасолинкой! Всё тщетно. Снова замершая беременность. Уже в пятый раз.  

Внутри нее. Там. Погибший.

«Убрать ЭТО. Как можно быстрее, - Таню окатило холодом. – Я больше не могу. Не могу ощущать свое тело гробом. Это так жутко и больно, это выжигает мой разум, и приступ может повториться в любой момент».

- Янка, ты можешь меня сегодня взять на чистку? – слово «чистка» было жестким, равнодушным, бесчеловечным. И звучало, как кощунство. Но Таня понимала — иного выбора нет.

Яна хлестнула черными глазищами из-под вороной, кукольно-ровной, до бровей, челки. Вытащила из вены иглу, придавив выступившую бордовую каплю мокрым ватным шариком. Пахнуло спиртом.

- Ну вот, зажми, - она послушно перехватила шарик, и Яна выпрямилась во весь свой великанский рост. - Ты же знаешь, у нас плановые манипуляции по утрам проводятся… Если делать сейчас, мне придется тебя как экстренную пациентку проводить, что в общем-то неправильно.

Татьяна лишь кивнула, обреченно глядя перед собой. В стекле медицинского шкафа, поверх таившихся в глубине биксов, пачек лекарств и одноразовых шприцев, почти прозрачным привидением отражалось ее лицо. Ирреально белый лоб, обезумевшие глаза над медицинской маской. Странно было смотреть вглубь него. Там, в шкафчике, хозяйничал ловкий, почти невыносимый для нее сейчас порядок — много лет Таня безуспешно пыталась навести такой в своей жизни. Не вышло. Да и могло ли выйти?

Она отвернулась, прячась от самой себя. Процедурка. Голубой кафель на высоких стенах, столы на колесиках, подставившие спины под кюветки и баночки с шовным материалом, синяя ширма, скрывающая гинекологическое кресло — все холодило, внушало  отвращение. Но от мысли, что именно здесь ей помогут, стало немного легче.

- Эй, ты чего? – Яна тронула ее за плечо, потянулась, пытаясь поймать взгляд подруги. – Что за срочность? Боли появились? Кровит?..
- Ничего такого нет, - Тане отчего-то стало душно и она стянула маску с лица. —Янка, прости. Если надо до завтра дотерпеть, то конечно… Но я с ума схожу от того, что он у меня в животе — мертвый! Ты не представляешь, как мне страшно…

«Болтууушшшка-простууушшшка, расскажи ей всссё оссстальноооое, - вновь поднявшаяся голову боль выплюнула кляп, гнусно захихикала, зашептала, кривляясь, - Рассскажжи, как миир ссстановитсссся плааасстиковым, про Пандооору расссскажжжжи! Подружжжка пожжжалееет тебя, позззовет псссихиатра, а потом всссееем-всссееем будет тебя жжжжааалко!»
«Уймись, тварь! Я не буду слушать тебя! Не буду думать об этом!!!» - мысленно Таня почти визжала, пыталась отогнать вновь подступающую панику. Неужели диазепам уже не помогает? А если приступ повторится, прямо сейчас? А если он будет нетипичным — не ступор и последующий обморок (их было легко объяснить переутомлением, шальными нервами или низким гемоглобином) а, к примеру, конвульсии, бред, аффект? Ведь это не скроешь. Ни от кого не скроешь. Как же она боялась, что  окружающие когда-нибудь всё поймут! Узнают, что у нее... у нее... шизофрения. Таня даже в мыслях с трудом признавала своим это беспощадное слово. Что будет, если кто-то произнесет его вслух, выпустит в мир, и так – оживит, сделает окончательно реальным? ЧТО ТОГДА???

- Янка, пожалуйста! – взмолилась она. - Ты меня просто спасешь!

- Да успокойся ты, придумаем что-нибудь, - изумленно посмотрела та.

Господи, как хорошо, что у нее есть Янка! Таня с облегчением прикрыла глаза, сжала руки, унимая накатившую дрожь.  Скоро, скоро всё закончится. И ее постыдная тайна, которую она столько лет умудрялась прятать, снова уйдет в глубинные пласты сознания и заляжет там, сложив оружие. Можно будет продолжать жизнь обычного человека. Она не потеряет работу, друзей, семью. И когда она всё-таки родит ребенка, ее не лишат материнских прав.

– В принципе, мы можем сделать выскабливание сегодня, - вслух размышляла Яна. - У тебя срок пограничный, 10 недель, сойдет как показание для экстренного вмешательства. Приврать придется, конечно, но… Я сейчас медсестрам и анестезиологу скажу, чтобы готовились. А потом Купченко позвоню, пусть тебя заменит в отделении.

Витька Купченко был их институтским товарищем. Когда наступила пора интернатуры, именно Витёк убедил Татьяну выбрать детские — нешуточно-быстрые, требующие  особого внимания к рассыпавшимся бисеринкам симптомов, зарождающиеся от ветра, воды и солнца, и быстрее обычного сводящие в землю — болезни. Взвалив на себя почетное ярмо клинического педиатра, она увлеклась работой с детьми, почуяла призвание, как, едва войдя в подъезд, чуют еле уловимый запах маминого борща, царящий на родном пятом этаже. И это призвание, вполне перекликавшееся с ее давней мечтой — мечтой об идеальном материнстве — породило тот самый зуд, который оставшиеся без кистей художники называют творческим, и который так и тянет их опустить пальцы в краски, чтобы писать, писать, писать...

Бесконечно листая справочники, слушая лекции в интернете и выезжая для повышения квалификации то в Московский НИИ педиатрии, то на семинары и конференции МОНИКИ, Татьяна всё пыталась понять, как сделать лечение маленьких пациентов таким же простым и быстрым, как в их детских книжках. Где самый больной в мире человек по имени Карлсон мгновенно выздоравливал от варенья, а не чесался, покрывшись экземой. Где эпидемия в африке Африка вылечивалась гоголем-моголем и мастерски поставленными градусниками — и никто не мучился, никто не умирал...

Тане и ее коллеге Витьке Купченко привозили детей с запущенными ангинами, обострениями пиелонефритов, гастритов, бронхитов и прочих –итов. К ним обращались с неврологией, энурезом, тяжелыми аллергиями и прочими бедами — и Татьяна часто видела у больных детей признаки застарелых фрустраций, тревожность, симптомы зарождающихся неврозов. Знала, что психический дисбаланс проявляется через болезни тела — но не понимала, что с этим знанием делать. И эта врачебная немощь подтолкнула ее к тому, чтобы прихлопнуть свое бессилие и неуверенность матово-красной, с тисненым золотом, корочкой — дипломом детского психолога. Нет, она, конечно же, шла на второе высшее за знаниями — но и диплом был нужен, а иначе какой авторитет в глазах коллег и родителей, детей которых ей довелось лечить.

Все три года Таниной заочной, но очень старательной, учебы Купченко прикрывал ее на работе во время сессий. Благодаря ему главврач Инга Львовна смотрела сквозь пальцы сначала на отсутствие интерна, потом на отъезды врача. Тем более, что в результате отделение получило специалиста с двойной квалификацией, что давало заведующей повод для гордости, а Купченко — чувство сопричастности. Вот так и повелось, что Витька всегда шел ей навстречу, если дело касалось внеурочных дежурств.

- Я сама ему позвоню, - решила Таня. – Он, конечно, и тебе не отказал бы. Но почему ты должна за меня просить?

Выудила из кармана смартфон, погладила его пальцем, снимая блокировку. На экране горел пропущенный вызов из приемного покоя. Она тут же перезвонила:

-Девочки, это Демидова. Искали меня?

- Да, Татьяна Евгеньевна. Тут мальчика привезли, посмотрите?

- Конечно! Уже спускаюсь.

Работа. Хорошо, что у нее есть эта работа. Таня цеплялась за нее со смешанным чувством страха и обожания, и не знала, чего боится больше — навредить или потерять. Она врастала во врачевание, оплетала свое отделение, как вьюн. И между своими короткими беременностями работала, как одержимая, проникала во все свободные квадратики сменных графиков — несмотря на то, что совершенно не нуждалась в деньгах. Несмотря на недовольство Макса, беспокойные ночные смены, нервных мамашек и дикую жалость к больным детям. Работа выматывала, но позволяла помогать. И это отвлекало Татьяну от мыслей о собственной жизни.

Янка с осуждением смотрела на нее, уперев руки в бока. Татьяна попыталась оправдаться:

- Слушай, ну я же пока на смене!  

Демонстративно набрала номер Купченко и, глядя на подругу, попробовала состроить смешную рожицу. Получился грустный клоун. И она снова натянула хирургическую маску на лицо.
___________________
•    Хлористый кальций – медицинский препарат, вводится только внутривенно. При попадании под кожу или в мышцу вызывает некроз тканей.

 

(читать бесплатно продолжение книги "Тень мачехи")

 

 

 

Категория: Мои статьи | Добавил: sgimt (20.02.2017)
Просмотров: 330 | Комментарии: 2 | Теги: тень мачехи глава 1, Светлана Гимт, писательница светлана гимт, читать бесплатно | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 1
1  
Захватывающе! У вас очень особенный стиль, Светлана. А как пришла идея такой книги?
Хочу прочитать полную версию, где-то можно скачать эту книгу?

Имя *:
Email *:
Код *: