Главная » Статьи » Мои статьи

Я написала это

Владимир Семенович, главврач лечебницы особого типа, приехал на вокзал в машине «Скорой помощи». В её железном чреве, на пахнущей хлоркой каталке, он провел последние два часа — пока машина, фырчливо поднимая пыль и шумно охая на кочках, неслась от «белого дома» к центру города.

«Белым домом» величали элитный санаторий, в котором одни люди поселяли других — мечущихся  по  своей жизни, не узнавая ее и больно ударяясь об углы. Официально это место называлось «Центр психологической реабилитации «Ариадна». Здание было под стать греческому имени: у входа застыли белые ионические колонны с каннелюрами, желтоватый фронтон по внутреннему периметру был окружен белоснежной лепниной, мраморные ступени расстилались от двери, лежа солидно, глянцевито, бело-розово…  Светлевший под серым утренним небом, дом напоминал огромный ковчег, где спасались не твари, а души, и — по одной. Парных там не было: закутавшись в коконы иллюзий, каждая в одиночку переживала свою персональную войну, смерть, чуму или голод — а, может, создавала свой рай через свободу быть ан-нормальным.  

Впрочем, больных — в том смысле, который вкладывают в это слово, жирной чертой отделяя попавшего в беду человека от мира «нормальных» людей — здесь не было. «Ариадна» и смирительные рубашки противоречили бы друг другу.  «Ариадной» были мягкие кушетки в солидных кабинетах с дорогой отделкой, палаты, обставленные как комнаты лучших отелей, тренажерный зал, солярий, сад, кабинеты психологической разгрузки, оснащенные новейшей аппаратурой.

«Белый дом» стал подтверждением личной врачебной доктрины Владимира Семеновича, сформированной за годы службы в «традиционной» медицине. Он считал, что людям, которых официальная медицина беззастенчиво превращала в овощи — лишь бы обеспечить обществу покой — можно не применять психотропные препараты. А излечивать таких пациентов другими методами. Когда-то ему попали в руки книги Станислава Грофа, и он впервые узнал о гештальтах, способах через них пройти. Затем было обучение психоанализу, гипнозу, курсы расстановок, арт-терапии и многое другое, принесшее успешный опыт . Это позволяло жить, не отягчая душу болезненным, мерзким чувством — будто убиваешь вместо того, чтобы врачевать. Когда он работал в психиатрической лечебнице, это чувство высасывало его, как пиявка.

В «Ариадне» он чувствовал себя много спокойнее и увереннее, и потому еще больше любил свою работу. Владимир Семенович практически жил здесь. И в городе он не появлялся месяцами. Однако сегодня приехал туда с удовольствием — чтобы встретить на вокзале Михаила, старого армейского друга, с которым не виделся тридцать шесть лет.

*  *  *

-Ну? Не состарились, не потерлись, мхом не поросли? – грохотал Михаил, обнимая Владимира Семеновича. – Экий ты бодрячок-лесовичок! Смотрю, в глуши-то оно хорошо живется? Вот, трудяга, и я теперь к тебе поближе буду, глядишь, и меня подлечишь.

- Безнадежный ты случай, Миша! – улыбнулся Владимир Семенович, закидывая на плечо рюкзак старого товарища и глядя, как он навьючивает на себя оставшийся багаж. — От оптимизма мы не лечим. Вот впадешь в депрессию, тогда…

- Впаду! Обязательно впаду, если немедля не найдешь для нас аэродром, где можно приземлиться с бутылочкой доброго горячительного! - поклялся Михаил, сделав честные глаза.

Да, почти сорок лет прошло, а Мишка душой не меняется. Внешне-то, конечно, не тот уже: брюшко появилось, лысина на полчерепа распласталась, но карие глаза блестят на смуглом лице так же молодо, вызывающе-дерзко. А крупная его, обманчиво неуклюжая фигура округлилась, раздалась за эти годы, и сделала его еще больше похожим на медведя. «Топтыга» — так они звали Мишку в армии. А время подтвердило — Топтыга он и есть.

- Ну и чего? Сразу в психушку? – шутливо осведомился Михаил, когда они задвинули за собой тяжелую дверь «скорой», и водитель дал по газам.

- Нет, дорогой, - улыбнулся в ответ Владимир. – Туда ты всегда успеешь. А сейчас поселю-ка я тебя в своей берлоге. Я там редко появляюсь, а тебе всё лучше будет, чем в гостинице.

- Ну смотри, я ведь почти на год к вам пожаловал. Будем на машзаводе новую линию запускать, оборудование для боевых самолетов строить. Там монтаж и наладка, дело не быстрое.

Просторная квартира-студия, в которой Владимир Семенович практически не жил, содержалась в идеальном порядке. В баре были запасы спиртного — презенты от благодарных пациентов. В холодильнике ждала заначка: банки консервов — оливки, мясо крабов, крупные рижские шпроты. Михаил достал из рюкзака кусок копченой оленины, банку соленых рыжиков, розовый рыбный ломоть. И оглушительно пахнущий домашней сдобой румяный каравай с пористой корочкой.

— Наш таежный привет! – гордо сказал Топтыга, поводя рукой над столом. – Родственник подгоняет, егерем работает в пригороде Сургута. А хлеб сестрёнка испекла, для тебя специяльно! Ну, что ли, наливай! Да убери ты свои шпроты в железке — и лосося, лосося цепляй! Самое оно под вискарь-то…

Пока выпивали и закусывали, разговор неизбежно перетек к работе. Про «Ариадну» Владимир Семенович рассказывал сдержано, имен пациентов не называл — сказывалась многолетняя привычка беречь чужие тайны. Да и не думал он, что Михаилу так уж будет это интересно. Но тот слушал с удовольствием.

- А вот скажи, Володька, бывают у тебя там загадочные случаи? Такие, когда ни традиционная медицина, ни вы помочь не можете. Вот вообще никак.

- Такие всегда есть. Но мы стараемся, ищем методы…

- А можешь рассказать о таком? – спросил Топтыга.

Владимир Семенович помедлил, обдумывая ответ.  И вдруг поднялся, подошел к столу, открыл его нижний ящик — и, чуть поискав в нем, вытащил старую картонную папку, перетянутую обычной бельевой резинкой. Бросил ее на диван рядом с другом. Михаил удивленно крякнул, вытер руки об рубашку и, осторожно взял папку.

- Что это? История болезни?

Владимир Семенович  рассмеялся:

- Можно сказать и так. Что, совсем не узнаёшь?

- Нет. А должен?

- Так ты открой, посмотри…

Раскрыв папку, Михаил извлек из нее пожелтевшие листы, покрытые расплывчатыми машинописными строчками. Пробежал глазами начало и удивленно выдохнул:

- Иди ты! Это оно?.. Бог мой, это ж сколько лет…

Владимир смотрел на друга, испытывая удовольствие, чуть подсоленное остротой воспоминаний. Тяжело было Мишке в то время, когда Володя забрал у него эту папку, ох и тяжело… Тогда лучший друг еще бредил писательством, еще надеялся, что эту книгу, созданную им в армейской казарме, поглотившую массу ночей, свободных вечеров и увольнительных, когда-нибудь возьмет в работу издательство. А из пачки листов, отпечатанных гарнизонной секретаршей за зимние сапоги, которые оказались малы Мишкиной сестре, она превратится в настоящую книгу с форзацами, колонтитулами, аннотацией и выходными данными. И самое главное — с надписью «Михаил Волегов. Армейские рассказы», отпечатанной на твердой ледериновой обложке.

Но издательства не брали рукопись в работу. «Слабо. Шаблонно. Много повторов и общих мест.  Идеологически не выдержано», — отвечали те из них, что снисходили до ответа. А большинство — просто отмалчивались, занимаясь книгами других авторов. «Что — слабо? Что — шаблонно?» - негодовал Михаил, пытаясь вникнуть в суть очередного отказа. – «Могут же они написать, что конкретно их не устроило? Покажите мне все, что нужно переписать — да я горы сверну, день и ночь работать буду! Ну почему, почему так: всем, кому я давал это читать, очень нравится — а издателям, которые  выпускают книги для таких вот читающих людей, эта же книга не по нутру? В этом абсолютно нет логики, но, тем не менее, это происходит! Почему?.. Если я не пойму этого, что же мне останется?»

Да, писательство было для него тогда смыслом жизни. Он размножил свою книгу на десятки экземпляров, раздавал ее всем подряд, отправлял свою рукопись в разные концы огромной страны. Он верил. Он не мог не верить в то, что её оценят и выпустят в свет книгой. Которая сама по себе уже будет признанием и наградой ему — даже денег не надо. Пусть только кусок жизни, превратившийся в слова на листах бумаги, окажется прожитым не впустую!

Но его не печатали.

Надежда понемногу иссякла. Мишка перестал слать рукописи в издательства и проверять почтовый ящик, ожидая ответ. Когда его спрашивали, как дела с книгой, он лишь досадливо отмахивался и темнел лицом. А потом записался вдруг в геологоразведочную экспедицию, и уехал на три года — с теми, кто ничего не знал о том, что Мишка неудавшийся писатель, и не мог его за это жалеть, презирать или обесценивать.

С тех пор он ничего не писал. «Переболело», — как-то сказал он Владимиру Семеновичу, и тот больше не затрагивал эту тему. И не затронул бы, если б не толстая перина из прожитых лет, смягчающая любое воспоминание о прошлом. И если бы не этот вопрос Топтыги о пациентах, которым невозможно помочь.

- Да, я сохранил твою книгу, — сказал он, глядя, как Михаил перебирает старые листы с тем особым интересом, который возникает при виде вещей из далекого прошлого, бывших когда-то очень важными и дорогими, но теперь утратившими значимость. — И я тебе ее сейчас показал, в общем-то, для того, чтобы ты понял: тогда ты ещё легко отделался. Потому что мне есть, с чем сравнивать. В «Ариадне» находится пациентка, которая хотела стать писательницей, но так и не стала.

- А в чем её проблема? — спросил Топтыга.

- Она словно потеряла себя — как будто ничего, кроме этого, в ней не было. Как будто она не может быть кем-то еще. И теперь не понимает, как жить остаток лет, зачем жить, и как к этой жизни приспособиться.

— Мда.. — протянул Михаил. — А ты мог бы нас познакомить? Я бы рассказал свою историю, показал бы, что без этого можно жить и быть вполне счастливым… Да хоть развеселю ее! Вытащу из депрессии! Хотя я помню, как убивался, когда меня не печатали. Не до веселья тогда было.

Владимир Семенович покачал головой:

—Понимаешь, она не просто не может писать — книги, рассказы и другое. Она даже букву написать не в состоянии. Даже поставить подпись. Она больше не пишет — от слова «вообще».


Х  Х  Х

Стылая осень за окном сыпала мокрыми от дождей листьями, надувала пузыри на лужах, хлестала веником ветвей оконное стекло. Александрина могла смотреть на это целыми днями, стоя у балкона — плечом навалившись на стену, ощущая щекой гладкость атласной шторы. Владимир Семенович делал пометки в блокноте, погладывая на пациентку — готовился провести очередную психоаналитическую сессию.

— Саша, позволь попросить тебя об одолжении, — осторожно начал он. — У меня есть друг, который так же, как и ты, когда-то мечтал стать писателем. У него не получилось. Но он смог это пережить. Попробуй поговорить с ним. Возможно, это поможет справиться с ситуацией, посмотреть на нее под другим углом.

— Считаете, это будет не напрасно? Вы — врач, я понимаю. Но он… Зачем ему я — чужой человек, который напомнит о так и не решившейся проблеме?

— Я не знаю точно, поможет ли это, - признался Владимир Семенович. – Но если есть хоть малейший шанс, его нужно использовать.

Она помолчала, медленно подняла на него глаза. Впилась в его лицо взглядом, будто старалась понять что-то важное. И вдруг спросила:

— Вы сдались, да? Вы не знаете, что со мной делать? И считаете, что я уже не смогу выздороветь — только смириться? Поэтому вы зовете этого человека, чтобы он меня успокоил и сказал: «Смотри, я — мёртвый писатель, но я всё еще жив»?

— Я не звал его, — возразил врач. — Я просто рассказал ему о тебе. И он захотел прийти сам.

Её лицо скривилось, губы сжались, будто запирая слова. Несколько тягостных минут прошли в тишине, которая становилась всё плотнее, нестерпимее. Доктор не выдержал первым:

— Прости. Мне жаль, что ты подумала, будто всё кончено. Я же хотел сказать о другом: нужно искать новые методы, если старые не помогают. Ты не рыжий, на которого ходят смотреть в цирк. А он не любопытствующий бездельник.

— Выходит, моя персона всё ещё кому-то интересна? — с горечью усмехнулась она. — Ну что ж, ради такого случая…

(читать бесплатно продолжение)

Категория: Мои статьи | Добавил: sgimt (19.02.2017)
Просмотров: 110 | Теги: повесть, Светлана Гимт, Копирайтинг, повесть о писателе | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *: