(читать бесплатно продолжение повести "Я написала это", начало здесь)

Х   Х   Х

Дизайнер, когда-то командовавший обустройством «Ариадны», в кабинете главврача явно переборщил с декорациями. За большим письменным столом висела широкая грифельная доска, над которой, в громоздких золоченых рамах, расположились портреты Авиценны, Аристотеля, Павлова, Менделеева и Бехтерева. Эту странную коллекцию дополнял скелет, установленный по левую сторону от стола, и чучело гориллы, охранявшее стол справа. Стены были украшены анатомическими плакатами, перемежавшимися с набросками Да Винчи, и латинскими изречениями, имеющими очень отдаленное отношение к медицине. Всё это делало кабинет похожим то ли на аудиторию медучилища, то ли на зал в палеонтологическом музее.

— Интересно у тебя тут, - протянул Михаил, внимательно оглядев кабинет друга.

— Да ничего интересного, обычная безвкусица, - отмахнулся Владимир Семенович. — Надо бы сменить, да недосуг. Я, признаться, редко здесь бываю — все больше в общей ординаторской, с коллегами.

В дверь постучали. Михаил обернулся и увидел, как в тощую дверную щель просунулась маленькая рука, в темноте расширяющегося проёма мелькнуло бледное лицо, настороженно распахнулись глаза, метнулся испуганный взгляд из-под пушистой челки. Владимир Семенович возился в углу, не прекращая раскладывать по блюдцам печенье и конфеты, наливая чай в грубые глиняные бокалы.

— Входи, Саша, - позвал он. – Я сейчас все приготовлю.

Женщина несмело протиснулась в дверной проем и застыла, смущенно глядя в сторону. Она была очень…  не к месту — почему-то Михаилу пришло в голову именно это выражение. Тускло-русые волосы, забранные в тонкий хвостик, угловатые плечи, широкие щиколотки, полные бедра, большой живот, балахонистые спортивные штаны и темная кофта. Будто на физкультуру собралась. Михаил вежливо улыбнулся и отвел взгляд. «То ли мальчик, то ли девочка», — так в шутку называли подобных девиц в его студенческие времена. Ноль индивидуальности. Никакого самоопределения. И она хотела стать писателем? Та, в ком ни грамма изюма?

— Это вы хотели со мной поговорить? — несмело спросила она, подойдя ближе. Ему пришлось кивнуть. Теперь он сам не понимал, зачем нужен этот разговор двух бездарей — а в том, что она бездарь вроде него, Михаил теперь не сомневался. Писала, наверное, какую-то бабскую ерунду в стиле «кровь-любовь, слёзы-березы». Не взяли никуда. А она, вместо того, чтобы жить дальше, пожалела себя и скатилась в депрессию.

Серые глаза смотрели на него в упор. Испытующе — и чуть застенчиво. Легко шевельнулись губы:

— Я принесла вам свой рассказ. Он коротенький. Просто чтоб вы поняли.

Саша достала из-за пазухи сложенный вчетверо газетный лист. Михаил смущенно засуетился — да, не ожидал, его-то писанину ведь и в газеты не брали… Благодарственно покивал, сел за стол, наклонил голову над листом, чтобы спрятать глаза. Женщина отошла в угол, где главврач колдовал над чайком, что-то тихо ему сказала.

Михаил скользнул взглядом по первым строчкам.

«Когда кто-то бьется в двери твоей души, ты не всегда торопишься открыть их. Иногда не хочешь, чаще - боишься.  Принято считать, что этот вход - лишь для избранных. На самом же деле каждый из нас готов впустить внутрь каждого, кто хотя бы вытрет ноги, прежде чем переступить этот порог. И все потому, что не так уж много людей стремится разрушить чужое одиночество...».

Что-то в них было, в этих словах. Что-то большее, чем просто слова. Он с интересом глянул в сторону Саши. Русый хвостик, тонкая шея, тягостно опущенные плечи. Что в ней живет? Что — мешает жить?..

Х  Х  Х

 — Я всегда была писательницей. Чувствовала в себе это, как чувствуешь, что у тебя есть две руки, две ноги, что ты можешь видеть, слышать, есть и спать. С самого детства — рассказики, наброски книг, стихи, которые были как письма в никуда… Я никому их не показывала. Не потому, что стеснялась, просто не считала нужным. Это было как кровь моя и плоть, как пульс, как дыхание. То, без чего невозможно жить, и то, что у меня есть по праву рождения. Настолько моё, что остальным — как мне тогда казалось — и в голову не могло прийти представлять меня без этой важной части. Без книг.

Повзрослев, я стала давать их подругам, им нравилось, хотелось продолжения. У меня был свой круг читателей, которые передавали тексты друг другу. Он все время рос, этот круг. В него уже входили незнакомые мне люди, которые просили передать, что им очень понравилось, и что мне нужно писать еще. И да, я писала. Я просто не могла не писать…

Голос женщины дрогнул, она поднесла руку к горлу. Пальцы задвигались, будто ослабляя узел невидимого галстука.

— Саша, выпей чаю. Успокойся. Все хорошо, — проговорил Владимир Семенович. Михаил глянул на него с благодарностью. Перевел взгляд на Александрину. Она взяла бокал двумя руками, сидела сгорбившись, плотно сжав колени.

— Я в порядке, — сказала она, упрямо вздёрнув подбородок. — Не утомила?.. Так вот. Мой рассказ попал в руки редактора городской газеты. Он предложил мне писать в каждый номер, вести рубрику «Литературное окно». Конечно же, я согласилась. Мои рассказы публиковали. И я получала отзывы от читателей. Хорошие отзывы. Очень хорошие — и очень много.

А потом я совершила ошибку.

Х Х Х

Михаил сидел на ступенях «Ариадны», по-мужски расставив колени, держа ключи от дома в заледеневших руках. Уже прошло больше часа с тех пор, как был закончен разговор с Александриной.
Топтыге уже не казалось это хорошей идеей — заглянуть в душу человека, сказать, что пережил то же самое, подать свой опыт как нечто показательное. Чему он хотел научить ее?.. Тому, что мечтать о писательстве глупо, ведь в жизни есть много чего другого? Или тому, что следует переступить через себя, если быть собой не получается? Мимикрировать, научиться общепризнанным трюкам, поставить стандартную цель «карьера-машина-квартира»,  ездить на Новый год в Турцию, обзавестись модным хобби, вести бложик в интернете… Этому он ее хотел научить — как найти эрзац счастья и впихнуть его в свои рамки?

«Зато не сидела бы в психушке!» — крикнул кто-то внутри него. Кто-то, за кого вдруг стало отчаянно стыдно…

«Я никогда не был писателем», - с горечью думал он, - «Я всего лишь перепутал слова. Я писал, но не был автором — скорее хроникёром, репортажником, который видит поверхность жизни и старательно перерисовывает её. Но даже мне говорили, что моя проза чего-то стоит. Однако как далека она от того, что пишет эта женщина! Я не могу понять, в чем соль — в точности слов, в отточенных фразах, вовремя поставленных точках... Или в дыхании, которое чувствуется в ее рассказе, в умении мгновенно развернуть перед глазами читателя панораму событий, где мир живой, не похожий на фотографию. Где герои говорят, решают, действуют, ошибаются и чувствуют, как реальные люди.

Моя проза была интересной. Только в ней не было глубины. Идеи — не было. Новизны, усмотренной в привычном. По сути — всего лишь констатация факта, литературный протокол: рядовой ушел в самоволку, у проститутки наткнулся на майора, а майор вместо «губы» отправил его к маме в отпуск; и рядовому хорошо, и майорова жена счастлива по-прежнему... Да, интригует. Да, забавно. А дальше-то что? История для курилки, не более того».

Он встал, чтобы размять затекшие колени. Прошел вдоль стены. На мерзлой клумбе, покрытой островками засохших цветов, лежали квадратные пятна света — за окнами «Ариадны» давно зажглись вечерние огни. Чего он здесь бродит? Что пытается найти? Ему шестой десяток, жизнь почти прожита — еще каких-то лет двадцать… Причем, спокойных лет, без юношеской готовности сорваться за пять минут и погнаться за счастьем в тьму-таракань. С той же работой (где ценят, уважают, считают заслуженным), с теми же желаниями (грибочки-рыбалочка, а на пенсии — домик в яблоневом саду), с тем же ощущением своей, личной планки, выше которой все равно не прыгнуть, так что и стараться незачем. Жизнь была расписана на годы вперед, и до этого момента его все устраивало. А послушал Сашу — и всколыхнулось стоячее болото…

«Я совершила ошибку», - признала она. – «Человек, который был много старше, и служил для меня авторитетом, сказал мне: «Рассказы твои неплохи, вот только написаны телеграфным стилем». И я ему поверила. Решила улучшить прозу, обогатить ее, найти собственный стиль. И дала себе зарок не публиковаться до тех пор, пока не научусь вкладывать в свои рассказы столько силы, что они смогут потрясать до глубины души. Переворачивать жизни читателей. И каждому человеку, стоящему на распутье, помогать видеть выход  или вход — в зависимости от того, что сейчас нужнее.

Я начала заниматься журналистикой — мне казалось, что это близко к литературе. Хорошая зарплата, свободный график… В это время я поняла, что рассказ как жанр перестал меня устраивать — он был слишком мал, не получалось вместить в него всё, что хотелось. Я серьёзно взялась за написание книги. Но потом… познакомилась с председателем областного отделения Союза писателей России. Он вдохновил меня, сказав, что мне нужно издаваться. И просто убил словами «Беги из журналистики. Каждый журналист — это умерший писатель».

И тогда я сделала еще одну ошибку».

Вот после этих-то слов она и заплакала. Горько, навзрыд, с отчаянием — как ребенок, оплакивающий мать. Михаил суетился, подносил воду, лихорадочно дергал форточку… и чувствовал себя последним подлецом, пока Владимир Семенович укладывал Сашу на диван. Топтыга ощущал ту особую неловкость, которая возникает у мужчины, вольно или невольно ставшего причиной женских мучений. Он переживал и думал, что глупость его неистребима, раз он полез к этой женщине со своим дурацким опытом. Ведь он когда-то совершил ту же самую ошибку — признал, что он плох.

Но даже не пробовал что-то изменить.

Так о чем ему говорить с женщиной, которая хоть как-то пыталась за себя бороться?

Х  Х  Х

— Саша… К тебе можно? - Владимир Семенович приоткрыл дверь в палату. Женщина полулежала в глубоком кресле, пододвинутом к окну. За ним, в плотной осенней темени, слышался шорох дождя.

— Да, заходите, - она чуть улыбнулась. – Простите, совершенно нет сил встать.

— Ты лежи. Я ненадолго. Извиниться хотел за вчерашнее.

Она прикрыла глаза и проговорила — как ему показалось, с отвращением:

— Вам не за что извиняться. Я сама во всем виновата. Разревелась, друга вашего напугала до полусмерти… Но понимаете, все это очень болезненно, потому что слишком важно для меня. Я ведь  долго не понимала, что плохого в том, чтобы хотеть стать лучше. Хороший писатель нужен обществу, потому что на книгах держится всё. Они передают мудрость. Показывают жизнь такой, как она есть — но помогают понять ее. Углубиться, прочувствовать, научиться принимать правильные решения. И я очень хотела написать такую книгу.
Знаете, я ведь не просто так к этому подошла — с карандашом, бумагой и кучей мыслей в голове. Я решила научиться писать. Нашла в интернете несколько произведений писателей, в которых по полочкам было разложено: какие ошибки могут быть допущены и как их избежать, как написать книгу, которую люди   прочитают с удовольствием. За которой пойдут, в которую поверят. Я сделала все так, как там говорилось. Я работала очень много, очень старательно. И когда я вылизала свою книгу до блеска, отправила ее в издательства. И знаете что? Мне даже никто не ответил.
Ладно, подумала я. В издательствах текучка, книга могла потеряться, или просто попасть к человеку, который прочел ее наискосок, не вдаваясь в детали. Или им сейчас нужна фантастика, приключения, нон-фикшн, а я постучалась не вовремя. Но я, знаете, полжизни готова была отдать только за то, чтобы мне объяснили — почему. Что не так. Что нужно переделать, и как писать в будущем.

Владимир Семенович вздрогнул. Много лет назад те же слова говорил ему Топтыга. Воспоминание кольнуло, сжалось в груди неприятным комком. Ох, прав ли он был, когда рассказал Михаилу про Сашу, отдал рукопись, привел его сюда?

(читать бесплатно окончание)