(читать бесплатно окончание повести "Я написала это". Начало здесь)

— Знаете, тогда я и потеряла веру в себя, - продолжала Саша. – Я еще не понимала этого, еще чувствовала себя писателем, автором. И верила, что все изменится. Решила создать блог, чтобы показать людям свое творчество. И знаете, что? Оно никого не интересовало. Ему не верили. «Всегда хеппи-энд, разве так в жизни бывает? И многабукафф» - говорили в блогах. Я пыталась все переделывать. Писать рассказы со страницу длиной. Так и называла их — «минутки», потому что их за пару минут прочитать можно было. Но ничего не менялось. У блога не было репостов, и было очень мало подписчиков.

Я стала читать тысячников — людей, на блоги которых подписана  тьма народу. Я же читала их со смесью удивления и легкой зависти, не понимая, почему на этих людей подписаны сотни тысяч — ведь литература лучше, чем рассказ о том, какие тапки кто-то купил в «Ашане». Да, это жизнь, но ведь литература — тоже о жизни! В чем разница? Что надо напрягать мозг? Не всегда, я не Альбер Камю. Кстати, у него в романе «Чума» был персонаж, который все пытался написать вступительную фразу для своей книги. И умер, так и не написав. Так вот, у меня возникло ощущение, что все мои попытки писать свелись к подобной физкультуре. Как переставить слова, какой синоним подобрать, нужен ли эпитет здесь, или в другом месте?.. Я окончательно запуталась. Перестала понимать, чего хочу я, что нужно обществу, и как это соединить. Скажите, людям в интернете не нужны хеппи-энды? Они не хотят, чтоб все жизненные истории заканчивались хорошо? Но ведь все сейчас в интернете, все, понимаете, все! И что, это никому не нужно? Вообще никому?

Она устало выдохнула, плечи опустились, глаза опять затянуло болью. Владимир Семенович спросил:

— Скажи мне честно, Саша, тебе понравился вчерашний разговор с моим другом? Ему еще можно будет прийти, или тебе с ним некомфортно?

—Мне стыдно, что я не сдержалась. Разревелась так некрасиво, не смогла все рассказать до конца. Если он не обиделся, пусть придет. Я хочу поговорить с ним. Пусть поймет, от чего он избавился, когда в самом начале пути бросил мысль стать писателем.
 
Х  Х  Х


Расположившись в кабинете Владимира Семеновича, отогревались чаем. Топтыга дул в чашку, неловко зажав ее в больших ладонях. Владимир разломил шоколадную плитку, протянул кусочек Александрине. Она первой прервала молчание.

— Я хотела рассказать, что со мной было потом. После второй ошибки.

Она чуть подумала, вспоминая. И заговорила снова:

— Я не могла НЕ писать и я писать боялась. В журналистику мне дороги уж не было — растеряла старые связи, да и работать в СМИ не хотелось по ряду причин. И тогда я решила стать копирайтером: писать тексты для сайтов и полиграфички. Поначалу это выручало: вроде пишу что-то, получаю удовольствие, узнаю что-то новое. Заказчики очень хвалили мои тексты. Повышали оплату. Доверяли все более сложные проекты. Это было признанием. Я каждый день получала обратную связь от заказчиков, каждый день слышала в свой адрес много хорошего. И даже начала думать, что не писательство было моим призванием, а именно копирайтинг.

А потом… Потом я больше узнала о тех, для кого я это пишу. Знаете, а ведь это были машины. Поисковые роботы. Я должна была вставлять в тексты «ключевые слова». И, по большому счету, именно они были главным в моих текстах — все эти «купить евроокно», «евроокна недорого», «Москва евроокна». Остальной текст, каким бы гениальным он ни был, являлся лишь подушкой безопасности, набором символов, продираясь через которые поисковый робот поднимал бы страницу в топ поиска по запросу «евроокна». И так везде — на какую тему сайт, на такую ключевое слово.
Меня начало тошнить от этих текстов.  Неужели я должна была потратить свою жизнь на то, чтобы описывать стройматериалы, калибровально-шлифовальные станки и двигатели грузовиков? На статьи для роботов?.. Знаете, я их специально никогда не подписывала.

Эти тексты — как вата, которой прокладывают елочные игрушки. Она нужна, но только как материал, который не жалко выбросить и всегда можно заменить другим. Для них не нужно таланта и даже особой грамотности. Про станки и грузовики может написать любой школьник — даже если он в этом ничего не соображает. Достаточно найти в интернете статью на нужную тему и переписать ее своими словами. Вот к чему я пришла через столько лет, потраченных на оттачивание своего пера, на изучение книг по литературному творчеству, на годы поисков интересных сюжетов и нужных слов.

Школьники продают эти тексты за 15 рублей кило. Я просто представила это: килограмм бумаги, исписанной словами — за 15 рублей. Какими же они должны быть, эти слова, и как же их надо обесценить…

Они в килограммах их вешают, да. Хотя на самом деле «кило» — это 1000 знаков. Их даже буквами здесь не называют. Роботу все равно — точка стоит, запятая, или пробел.

Я не могу так. Для меня каждое слово — драгоценно. Я не могу относиться к ним по-другому, и мне больно от того, что с ними делают, и как задешево продают. Даже статьи, которые пишут для людей, все чаще выглядят, как мусор.

Мне опротивел сео-копирайтинг — те самые тексты с ключевыми запросами. Глотком свежего воздуха были статьи для журналов, интервью, рекламные тексты. Да, это не литература — но я точно знала, что их будут читать люди. Но таких заказов было очень мало.

Я продолжала писать для сайтов. За это платили, а мне надо было на что-то жить. Заработать литературой не получалось. Ну никак. «Я недостаточно хороша», - думала я. – «У меня нет писательского таланта. Поэтому я затерялась в армии писак, строчащих про евроокна, пусть даже по 180 рублей кило… Я такая же, как они. Поэтому меня незаметно».

Я вдруг стала чувствовать, что слова утекают из меня впустую, в какую-то загаженную отходами мутную реку, в которой их некому ловить. Никто не нырнет туда за жемчугом. На сайты про запчасти, стройматериалы и лекарства — за литературным жемчугом — не нырнут. А роботы… Они как ассенизаторы: просто проходят сквозь толщу слов, не видя ошибок, запятых не к месту, не ужасаясь стилистическому уродству. Не понимают, не оценивают. Даже им это не нужно.

Я стала бояться, что когда-то достигну дна. Вдруг мне от рождения дан определенный запас букв и слов, как, говорят, дается запас сердцебиений и вдохов? Вдруг я вычерпаю свои слова и вылью их в эту мутную реку, составив из них калибровально-шлифовальные конструкции — грамотные, красивые, но — причесанные под требования технических описаний. Где нет места напоминаниям о радости жизни, об опыте отдельного человека, о любви, ревности, болезнях и счастье, о разлуках и встречах — о том, что составляет нашу жизнь, о том, что заслуживает слов?
И я стала бояться. Вдруг мои слова закончатся, растраченные так пусто и бездарно? Вдруг на дне останутся лишь  обрывки: хвостики буквы «щ», половинки «с», сломанные надвое «п»? Они будут тихо засыхать там, слепляясь в мертвую, клейкую массу, а я буду заглядывать туда, пытаясь выловить хоть что-то живое и создать теперь уже рассказ, книгу — ведь все мы когда-то спохватываемся…

И я решила больше не писать. Меня словно парализовало от страха. Я не могу. Хочу — но не могу. При мысли о том, что мне нужно написать хоть слово, начинается дрожь и хочется бежать, унося с собой свои буквы — те, что пока еще живы внутри меня. Я не могу с этим справиться. И уже не пытаюсь.

В глазах Александрины блеснули слёзы. Она прикрыла веки, провела по ним ладошками. Вздернула голову, будто собираясь сказать что-то еще. С вызовом посмотрела на Топтыгу.

— Видите, Михаил, вот так и сходят с ума писатели. Потому что, как ни крути, я все-таки автор. Я просто не ощущаю себя никем другим. А сколько нас таких?.. Кто-то сопьется, кто-то обозлится, кто-то окажется под наблюдением врачей. Но основная масса просто забудет. Как вы, которому удалось этого избежать.

Михаил покачал головой:

— Я никогда не был писателем. Просто работяга, который любил рассказывать истории. Но не умел это делать.

— Но ведь вы тоже пытались пробиться, искали издателя, переживали, жили своей книгой?

— Да. Но я шел не по своему пути. Мне, знаете, Бабель нравился. Я хотел писать, как он. Быть похожим на него — столь же наблюдательным и остроумным. Но писателя во мне не было и быть не могло. Не под той звездой родился.

Женщина сникла, опустила глаза. Обхватила плечи руками.

— И что, значит, я все это рассказала вам напрасно?

— Нет, - с жаром возразил Топтыга. – Если бы не этот рассказ, я бы никогда до конца не понял разницу между собой и писателем. Всегда укорял бы себя, что чего-то не доделал в молодости. А не было у меня на это ресурсов — вот в чем секрет. Ведь в других делах — на своей работе, при постройке дома — эти качества проявлялись. Потому что это действительно было мне нужно. А тебе было нужно писательство — поэтому ты дошла до самого края. Несмотря на то, что могла свернуть с этой дороги в любой момент. Поэтому насчет меня не волнуйся, а вот тебе нужно выздоравливать. Я читал твой рассказ. Он очень необычный, свежий, глубокий…

Она замотала головой:

— Нет, я уже ничего не смогу написать. Есть сюжеты, и я могу придумать героев и подобрать слова. Но зачем? Вам нравится моя проза только потому, что она сейчас часть меня. Мы нераздельны в вашей картине мира — здесь сижу я, рассказавшая вам интересную историю, а на столе проза, которую я написала. Не будь вы со мной знакомы, стали бы вы это читать? Добровольно, без принуждения? Не потому, что вам скучно, а потому, что рассказ интересный, красиво написан, хорошо построен? Не знаю. Не уверена. Но склоняюсь к тому, что не стали бы. Я давно поняла: мое писательство никому не нужно. Зачем тогда замешивать буквы в тесто, и  лепить из него строчки, от которых пахнет то ванилью, то морем, то дымом, то тревогой, то войной? Зачем тратить самое дорогое, что во мне есть?

Х  Х  Х


Снег лежал на ветвях яблонь, белым мхом устилал землю, лип к подоконникам. Зима была повсюду: побелила озеро и лес, рассыпала по дорогам пушистый холод. Михаил и Саша гуляли по нему каждый день, разговаривая обо всем подряд. А потом возвращались в «Ариадну», грелись чаем, и она читала ему свои рассказы, написанные много лет назад. За долгую зиму он почти выучил их наизусть. Но это были хорошие рассказы и он не жалел, что они врезались в его память и вросли в нее.
Это были отношения двух людей, пытавшихся разделить одну ношу. Он подставлял плечо, потому что помнил, как это сложно — в одиночку тащить груз несбывшихся надежд, тяжесть непонимания своего места в мире. Она с благодарностью перекладывала на него часть своей боли, потому что он был единственным человеком, умевшим ее поддержать. И понимал, что ее болезнь не была капризом.

Она больше не выстаивала у окна часами — замкнувшись в своих мыслях, погрузившись в тихое отчаяние отверженного человека. И относиться к своему недугу стала по-другому — будто бы паралич, сковывавший ее пальцы при попытке взять карандаш, больше не был ее врагом. Он просто жил в ней, и пока что был сильнее.

В остальном все было по-прежнему: ежедневные сеансы терапии, спокойная, размеренная жизнь вдали от остального мира, и невозможность написать хоть букву.

Миновали новогодние праздники, февральский мужской день и мартовский женский. В апреле земля очистилась от снега и лежала под солнцем, просыхая от луж. Садовник сгребал с клумб прошлогоднюю листву, освобождал место для новой жизни. И пациенты «Ариадны» трудились под его руководством каждый погожий день.

Михаил предложил Саше засеять одну из клумб вдвоем. «Я скоро уеду — а ты будешь смотреть на нее и помнить, что был в твоей жизни чудак-старичок, пытавшийся тебя рассмешить», — говорил он. Оба знали, что расставание неминуемо, и принимали это, как часть жизни.

Он принес семена в двух больших пакетах. Сам вскопал клумбу, разрыхлил землю граблями, сказал, что сеять будут по особой схеме. Ребром ладони чертил бороздки в земле, и говорил ей засыпать в них семена, смешанные с песком — то из одного, то из другого пакета. Саша послушно делала все, и старательно присыпала бороздки землей — чтоб семена не склевали птицы.

Ростки проклюнулись через неделю, стрелочками потянулись вверх, согрелись под весенним солнцем. Саша каждый день слушала прогноз погоды, и, если он предвещал заморозки, бегала укрывать свои растения специальным материалом. Она поливала их, пропалывала сорняки, обложила клумбу камнями, принесенными с озера. Все это было для нее, как выполнение обещания, данного Михаилу — заботиться об этих посаженных вместе цветах в память об их дружбе. Он попросил ее об этом перед отъездом. Жаль, он не видит, как растет эта новая жизнь…

В начале июня зелень, густо покрывавшая клумбу, налилась соком и силой. Лопнули первые бутоны, показав нежные личики анютиных глазок — тёмно-синих, ее любимых. Увидев их, Саша едва не расплакалась. Надо же, лишь однажды вскользь упомянула, что ей больше всего нравятся эти цветы — и Михаил запомнил, сделал такой вот сюрприз. Вечером она долго смотрела на клумбу из своего окна. Интересно, почему он сказал ей посадить так мало цветов, а остальное пространство отдать под газонную траву? Да, в общем-то, какая теперь разница.

Х  Х  Х

Ночь была жаркой, и Владимир Семенович держал открытым окно ординаторской. Спать не хотелось совершенно — то ли из-за выпитой вечером чашки крепкого кофе, то ли из-за того, что день накануне выдался на редкость бестолковым и суетливым. Оформление квартального отчета, встреча с сотрудниками фонда, финансировавшего работу «Ариадны», оформление документов для двух выписавшихся — вся эта работа была неотъемлемой частью его административной деятельности, но главврач не любил ее. Из-за этой суеты он не смог уделить время пациентам, а потом занять голову информацией, полученной от них во время терапии — и потому просто скучал сейчас, досадуя на бездарно проведенный день.

Он взял книгу и устроился на диване, пытаясь сконцентрироваться на тексте. Но взгляд бежал по строчкам, не задерживая их в сознании. Мысли соскальзывали, возвращались к событиям прошлого, крутились вокруг отъезда Михаила. Минувший год благодаря ему стал особым — Владимир Семенович, много лет проживший в ничуть не тяготившем его одиночестве, вдруг остро ощутил, какую глубокую брешь в его жизни заполнял друг. Близкий, понимающий человек, с которым всегда было о чем поговорить и помолчать, вновь был далеко — на расстоянии писем и праздничных звонков. Что ж, жизнь разводит людей, и это не изменить.

Он взял сигарет и подошел к окну. Предрассветная серость уже позволяла разглядеть окружающий мир в деталях — серые камни дорожек, нависшие над ними гроздья гортензии, траву и цветы на клумбе, которую Мишка засеял вместе с Сашей. Интересно, зачем он это сделал? Откуда такая странная фантазия у человека, который всю жизнь занимался только железками да чертежами? Посадить цветы, чтобы оставить дорогим людям память о себе? Как-то не похоже это на друга, не был он таким уж романтиком.

Владимир Семенович смотрел на странный синий узор, образованный среди сочной травяной зелени раскрывшимися бутонами цветов. Они росли очень странно — у края клумбы прямая линия вдруг переходила в полукружье, от которого цветочная полоска шла вниз и наискосок, затем щетинилась ровная полоска травы, а за ней вновь шли две ровные полоски синих лепестков, посередине соединявшихся друг с другом. Странный цветочный узор шел по всей клумбе. Врач присмотрелся внимательнее, еще внимательнее… И, бросив сигарету в окно, стремительно вышел из ординаторской.

Легко взбежал на второй этаж «Ариадны», отведенный под кабинеты терапии, комнаты релаксации и другие лечебные помещения. Поднялся к чердачной двери, открыл ее и подошел к окну. Отсюда двор «Ариадны» был виден во всех деталях. И клумбу, на которой Саша сажала траву и цветы по задумке Михаила, можно было разглядеть совершенно с другого ракурса.

Владимир Семенович с все возрастающим удивлением смотрел на зелень, прочерченную синими цветочными лентами. И вдруг расхохотался, вспомнив, как друг сказал ему на прощание: «Ты там приглядывай за цветочками. И Сашке покажи, как придет время». Теперь стало понятно, что имел в виду друг. И вообще многое стало понятно.

Главврач посмотрел на часы. Десять минут восьмого. Не так уж и рано, если разобраться. Не запирая дверь чердака, он спустился на первый этаж, подошел к сашиной палате и прислушался. Похоже, она еще спит. Ну да ничего. Он постучался и вошел, не дожидаясь ответа. Она уже проснулась, лежала в кровати с книгой в руках. На тумбочке стоял ночник, а под ним, в круге света, лежало надкусанное яблоко.

— Пойдем, покажу тебе кое-что от Мишки, — весело сказал врач. — Сильно не торопись, я подожду за дверью, пока ты оденешься.

Она выскочила через минуту, кутаясь в широкий махровый халат. Смотрела все так же удивленно, но торопливо шла за ним, не задав ни одного вопроса. Поднимаясь по лестнице, пропуская Сашу в чердачную дверь, подводя ее к окну, и глядя, как она всматривается в цветочный узор на клумбе, врач думал только об одном: изменит ли это ее жизнь, или все останется по-прежнему? А она, замерев, смотрела вниз. На огороженный камушками, принесенными ею с озерного берега, кусок земли. Который с этой высоты казался просто зеленым листом, а на нем — взошедшими и распустившимися цветами, словно синими чернилами — было выведено: «Я НАПИСАЛА ЭТО».

И такая безыскусная красота была в этих цветочных буквах, так ярко они цвели — такие маленькие и такие сильные, так украшали и меняли окружающий мир, что ей захотелось плакать.

Х  Х  Х

Неровные строчки, буквы — громадные, неуклюжие, будто вышедшие из-под руки пятилетнего ребенка — открывали ему очередной секрет. Так всегда было с сашкиными письмами. Они приходили каждый день, иногда не по одному.

«Знаешь, а ведь это была третья ошибка. Мне показалось, ты рядом, чтобы помочь мне смириться.

Глупая, да?..

Когда ты уехал, я, конечно же, не знала, что уже начала писать. Что слова мои сейчас прорастают сквозь землю, набирают силу, пьют воду и наливаются солнечным теплом.

В тот день, когда я увидела, как они раскрылись, и поняла, что действительно это написала — а иначе ведь это не назовешь, мне показалось, что ты меня обманул. Прости, что я так подумала. Но мне на самом деле было сложно принять, что ты вдруг принял решение вместо меня, без спросу израсходовал буквы и слова, что еще во мне оставались. И я очень сильно разозлилась. А потом… Потом я поняла, что всё. Писать я больше никогда не буду. Ни одного рассказа, повести или книги. Никогда. Не потому, что боюсь израсходовать впустую отведенный мне запас слов. После того, как взошли цветы, я поняла, что не чувствую опустошения, а, значит, и слов во мне хватит на все, что я когда-то захотела бы сказать. Дело в другом. Просто я решила, что нужно уже ставить точку. И сказать себе честно, что я не писательница.
И, знаешь, как только я это себе сказала — у меня как прорвалось что-то внутри. Откуда-то из глубины души  вдруг поднялась мощная, кипящая волна, и она кричала: «Нет! Какого черта! Я всегда писала и я буду писать — кто бы что мне об этом не говорил! Это нужно мне, моей душе, моей сущности — и я буду писать, нравится это вам, или нет! Это моя жизнь, и она будет такой, как я считаю нужным!»

Я схватила карандаш, бумагу, и начала писать буквы. Мне было плевать, что руки не слушаются меня, что изнутри пытается прорваться страх, остановить меня. Теперь я знала, как с ним бороться. Нужно было просто водить карандашом по бумаге, сплетая буквы в слова. И можно было написать все, что угодно: от «я не боюсь вас!» до «я обязательно буду счастлива!»

Я писала весь день и всю ночь, и назавтра тоже. Я не знала, о чем писать, мне это было и не важно — я просто писала слова, все, что приходили в голову.

Да, я снова пишу, и мне не важно при этом, что происходит вокруг, что будет дальше и зачем мне все это творчество. Я просто наслаждаюсь тем, что мне нравится.  И готовлюсь выписаться домой.

Миша, я понимаю, что ты занят на своей работе и до твоего отпуска еще много месяцев. Но ты знай, что я жду тебя. Приезжай. Пожалуйста, приезжай!

Хотя теперь я могу написать «Спасибо», я бы хотела сказать это, глядя тебе в глаза».