(Продолжение. Читать бесплатно рассказ сначала)

Пытаясь справится с ужасом, она прочитывала о Чернобыле все, что могла найти, не пропускала ни одной передачи, жадно ловила обрывки фраз, вслушиваясь в разговоры взрослых. В школе им объясняли, что Челябинск-65 никогда не станет вторым Чернобылем – ведь на его заводах совсем другие технологии и другие процессы. Понемногу все стихло, средства массовой информации переключили внимание на другие события, материалы о той аварии больше не выносились на первые полосы газет… Но Юлька ничего не забыла.

Прошло несколько месяцев. Однажды ее учительница литературы, Альбина Георгиевна, предложила провести не совсем обычный урок. Отложить в сторону тетрадки и учебники, взять чистый лист бумаги – и заполнить его чем-то, попробовать самому стать автором. "Что это будет: стихотворение, рассказ, притча -  решать только вам, – сказала она. - Сегодня вы – творцы. Вы – повелители слов. Имя каждого будет венчать литературное произведение, которого на этой земле еще не создавали. А, чтобы было легче, небольшая подсказка – лучше всего писать только о том, что по-настоящему вас волнует".

В тот день, за сорок пять минут, показавшихся ей одним мгновением, Юлька написала стихотворение о Чернобыльской трагедии. Точнее, о родившемся там после аварии больном ребенке. О человечке, который оказался так несправедливо наказан за чужие грехи.

Ей не было трудно писать и подбирать рифмы – она занималась этим с детства, и сейчас слова вновь стекали с кончиков ее пальцев на белоснежный лист:

"Маленький человек,

гордый каприз судьбы,

маленький человек

в мире большой борьбы".

 

Но в этот раз строки словно кричали в ней, отдавались в душе болью, обидой, отказом примириться, отказом принять и забыть:

 

"Маленький человек,

В чернобыльской «зоне» рождён,

Маленький человек,

В чем виноват Он?.."

 

…Через две недели она узнала, что это стихотворение принесло ей победу в городском литературном конкурсе.

 

ххх

 

За полгода до окончания школы Юлька определилась с выбором профессии. Единственным минусом в ее решении поступить на журфак было то, что для этого нужно было переехать в чужой, огромный город – и жить там в течение пяти долгих лет. Понятно, что можно было еженедельно приезжать в родной город, а так же проводить там лето. Но Юлька была на редкость "домашним" ребенком, и, даже вступив в пору отрочества, предпочитала семейный уют дискотекам и молодежным тусовкам. Уехав, она пошла бы на постепенный разрыв с тем миром, который формировала годами – и каждый раз, возвращаясь в студенческую среду, по капле теряла бы связь с родителями и друзьями.

- Глупости! – говорила ей мама, выслушивая Юлькины жалобы, становившиеся все более частыми по мере приближения выпускного. – Ты талантливая девочка, у тебя, кроме творческих, никаких способностей-то никогда и не было. Тебе семнадцать лет, а ты уже в газетах печатаешься, и в редакции на хорошем счету. Тебе нужно двигаться дальше. Пойми, мы живем в маленьком городе, и здесь ты многого не добьешься. Этот город уже дал тебе все, что мог – счастливое детство, победу в литконкурсе, а с ней и уверенность в своих способностях, определившую твою будущую жизнь. Здесь тебя уже оценили. Но там, на большой земле, тебя обязательно заметят и дадут неограниченные возможности. Ты станешь хорошим специалистом, причем на областном уровне. Не отказывайся от будущего из-за того, что боишься расстаться с прошлым.

И Юлька поехала в Мегаполис.

Вступительные экзамены были для нее сущей ерундой. Учеба тоже давалась легко, было интересно слушать преподавателей, знакомиться с новыми людьми. Впрочем, она так и не смогла научиться жить полноценной "студенческой" жизнью – с ее ночными гулянками, прогулами и пересдачами, с ее стремлением перепробовать все возможное и получить от этого максимум впечатлений. Она делала успехи, и преподаватели ей гордились. Но среди однокурсников она считалась чужой. Может быть, потому, что не хотела ни с кем сближаться. Может быть, оттого, что и на самом деле была другой.

И по ночам, когда соседки по общежитию спали или разбредались по гостям, она писала в клетчатой толстой тетради, бывшей неким подобием дневника:

"В моем окне – панорама Мегаполиса. Мне, жившей до сих пор в уютной тесноте узких улиц, среди прижавшихся друг к другу пятиэтажек, в плотной зелени сосновых крон, в волнах которой нежится мой любимый Озёрск, любой крупный город показался бы чужим. А этот – особенно. Ведь его я никогда не любила. До сих пор он был для меня лишь олицетворением всепоглощающей суеты; его здания неуклюжи, воздух пылен и тускл, люди – безлики, торопливы и больны усталостью. В его жилах течет густая металлическая кровь автотранспортных потоков; его душа холодна, как стены его зданий. Он замкнут и неприветлив; и за его железными дверями живут те, кто не любит чужаков.

Теперь Мегаполис сдал мне один из своих углов. Это – темный угол, забившись в который, я стала почти незаметной. Это – острый угол, и все в нем пока что колко от воспоминаний, стесненно неизвестностью, неуютно от нежелания жить в нем. Это – единственный угол, который меня приютил. Иного по сути нет ни в одном из домов Мегаполиса. По сути, где бы я здесь ни жила, мне всюду было бы одинаково серо".

 

ххх

 

К середине четвертого курса Юлька уже имела приличную работу, поменяла пару женихов, истратив по году на каждого, и перестала бояться чужого города. Нет, она так и не смогла полюбить его, потому что Мегаполис по-прежнему был слишком огромен и слишком равнодушен к ней. Но она нашла в нем самый большой плюс, и зацепилась за него, потому что больше ей, по-прежнему одинокой в душе, цепляться было не за что…

Она нашла здесь людей.

Она вдруг открыла, что здесь очень легко общаться. Любой из тех, с кем она сталкивалась, охотно шел на контакт. Может быть, потому, что у них, этих до поры незнакомых людей, все-таки было одно общее – работа в редакции крупного журнала. И оттого они легче находили общий язык.

Юлька работала здесь корреспондентом. Ей нравилось то, что главный редактор, Дима, сорокалетний мужик двухметрового роста, носивший кожаные штаны и высокие армейские ботинки,  любящий выпить и погулять, относился к ней трепетно, и никогда ни к чему не принуждал. Юлька была свободна в выборе тем для материалов, и, может быть, поэтому ее статьи каждый раз были так удачны. Дима порой по-настоящему ее удивлял. К примеру, если бы ее спросили, волнуют ли его "судьбы Родины" и людей, ее населяющих, она ответила бы, искренне рассмеявшись: "Нет, только деньги и женщины". Но однажды, придя вместе с Димой на презентацию книги о Суворове, которая, по моде того времени, развенчивала талант полководца, Юлька была искренне удивлена поведением редактора. Он взял слово в самом начале презентации, сказал, что прочел книгу, и обратился к замершему в ожидании дифирамбов автору с небольшой речью.

"Первым делом хочу сделать публичное заявление, касающееся моей личной жизни. Это я убил Джона Кеннеди. Это я был идейным вдохновителем Сталина и Берии. В настоящее время я работаю на ЦРУ. А в свободные минуты копаю подземный ход до Пекина с целью иммиграции из страны и вывоза из нее исторических ценностей. Я сказал все, но сказал голословно. Чтобы обвинить меня во всех вышеперечисленных грехах, нужна мощная доказательная база. А теперь поговорим о Суворове".

Презентация провалилась.

…У них был большой коллектив – двадцать человек по штату, и несколько привлеченных журналистов. Каждый интересовал Юльку по-своему, потому что был по-своему талантлив и ярок. Работы хватало с лихвой, и Юлька стала реже приезжать домой. "Привыкаешь, - говорила ей мать по телефону, выслушивая сбивчивые объяснения дочери. – И правильно. Живи своей жизнью. Не думай об Озёрске. Твое будущее – на большой земле".

В конце мая, когда оставалось сдать всего лишь один экзамен, ее журнал развалился. Редакцию распустили на лето, к концу которого Дима клятвенно обещал найти инвестора под новый печатный проект. В сентябре нужно было собраться всем, кто не нашел бы к тому времени новую работу – и начинать создание нового СМИ.  В общем, у Юльки неожиданно освободилось все лето.

 

ххх

 

В Озерск она приехала в начале июня, привезла с собой кучу журналов с собственными статьями. Торжествующие родители демонстрировали их всем и каждому, обращая внимание зрителей на страницы, украшенные фамилией дочери. Юлька потратила неделю на то, чтобы нанести визиты всем друзьям. Еще неделю на то, чтобы обойти родственников. Еще неделю – на то, чтобы пересмотреть все фильмы, появившиеся в отцовской коллекции за время ее отсутствия. Впереди было целых два месяца – в это лето родители не повезли ее к морю почти на все каникулы, как это случалось раньше. Она жила в родном мире, и чувствовала, что по-настоящему наслаждается этой жизнью. 

То, на что в суете большого города катастрофически не хватало времени, теперь стало реальным. Юлька занималась тем, чем хотела – читала книги, бродила по магазинам, проводила время на пляже, каталась на роликах, вволю общалась с друзьями. Ей нравилось то, что не нужно было никуда спешить. В родном городе все казалось почти игрушечным: улицы, дороги, дома и даже расстояния. Здесь по-другому жили, общались и строили будущее. Здесь даже время шло по-иному - текло неспешно, размерено, вдумчиво… Каждый день Юлька чувствовала, как спадает напряжение. Только сейчас она поняла, как сильно устала, как соскучилась, как ждала возможности остановиться, подумать, и начать жить в привычном с детства ритме, среди родных, по-настоящему заинтересованных в ее благополучии людей.

Это был ее мир. Тихий дворик пятиэтажного дома, в котором она жила с пятого класса. Все так же, как в детстве – зелень деревьев, синева озера, старушки на дощатой скамье у подъезда, воркование голубей, дети и кошки…

Спокойные дни и спокойные ночи.

 

ххх

 

Осень застала ее врасплох. Первое сентября наступило как-то неожиданно, как ультиматум, выдвинутый Юльке неизвестно кем спланированной жизнью. Ее институтские дела были в полном порядке еще с весны, пересдач не было, многие преподаватели еще не вернулись из отпусков, поэтому в первую неделю у девушки еще была возможность избежать того стремительного темпа, которым ее всегда утомлял Мегаполис. Она навестили редакцию. Выяснилось, что Дима на самом деле отыскал инвестора, и начал делать макет нового глянцевого журнала. Впрочем, это ее не слишком радовало. Юлька тосковала по Озерску, скучала по тем, кто остался жить там. Но нужно было продержаться еще год, получить диплом, и… Что-то решать. А ей решать не хотелось.

Она с головой ушла в учебу, и начала работать над собственной рубрикой. Время в Мегаполисе сжималось до невероятности, месяц летел за месяцем, подошел Новый год, и Юлька получила долгожданную возможность на целых десять дней уехать домой.

На семейном совете, который устраивался в каждый ее приезд, родители снова задали ей неоднократно звучавший ранее вопрос: "Что она планирует дальше?" Фактически, Юлька теперь была свободна от занятий в институте – ей оставалось лишь заниматься дипломом и ходить на консультации. Родители были уверены, что она останется для этого в Мегаполисе, подыщет к весне какое-нибудь жилье, и, по окончании института, продолжит работу в журнале, или поменяет ее на более престижную. Они говорили об этом с такой гордостью, с такой верой в неизбежность ее успеха, что самой Юльке оставалось только промолчать. Но поздним вечером она лежала в постели с открытыми глазами, прислушиваясь к тиканью часов в темноте, к отцовскому похрапыванию, к скрипу форточки – звукам, знакомым с самого детства… Лежала, думая о Мегаполисе, о сотнях труб, отравлявших воздух, о десятках тысяч машин, снующих под окнами день и ночь, о многокилометровых расстояниях, о холоде и равнодушии этого города. И понимала, что, если не привыкла к нему за несколько лет, не привыкнет и вовсе. Но родители наверняка не поймут ее, услышав такое. Пока у нее есть время. Совсем немного времени, но… Еще можно подумать – и только потом поставить точку.

 

ххх

 

Весна в Мегаполисе не была настоящей весной. На главных улицах почти не росли деревья – здесь красоту природы люди подменяли искусственно выращенными колоссами из стекла и бетона. Здесь не было того пьянящего запаха клейких молодых листочков, что всегда являлся для Юльки единственным символом весны. Просто солнце становилось чуть ярче, воздух теплел, но был противно влажен от миллиардов крохотных капель грязи, летевших из-под колес машин. Таявший снег был серо-желтым, вдоль обочин дорог текли широкие мутные ручьи, и, казалось, невозможно пройти, чтобы эта бурая жижа не попала тебе в ботинки…  Город был как будто болен простудой, его знобило от коварного весеннего ветра, и ему словно хотелось то залезть под ласковый солнечный душ, то укутаться толстым снежным одеялом.

В эти дни, приходя в редакцию, Юлька первым делом переобувалась и вешала куртку поближе к теплой еще батарее. Мысли о том, что нужно идти куда-то еще, чтобы взять очередное интервью или найти материал для статьи, были невыносимы. Она старалась получать информацию по телефону, и, к стыду своему, начала даже переделывать интернетовские статьи – впрочем, не подписывая их своим именем.

К ней в кабинет постоянно заходили сотрудники, пили с ней чай, говорили о чем-то… Сперва она радовалась этим возможностям пообщаться, но потом начала уставать. То, что раньше приносило удовольствие, теперь стало напрягать. Она цеплялась за этих людей когда-то, за возможность окунуться во внутренний мир местной творческой интеллигенции. Но разговоры с разными людьми вдруг стали странно похожими. Как будто в их среде существовал особый вид моды – моды на мнения. На пару недель вдруг все становились этакими скучающими декадентами, затем вдруг начинали воздавать хвалу анархии, а заканчивался вдруг этот анархизм вечером при свечах и чтением Бальмонта… Юлька не могла так быстро перестраиваться, выпадала из общей темы, и над ней начали подсмеиваться. Она тяжело переносила это, дружеское, в общем-то, подтрунивание. Но с каждым днем ей становилось все более неуютно – она опять чувствовала, что этот мир чужд ей, и что ни она его, ни он ее так до конца и не примет.

И как-то раз, засидевшись в редакции дотемна, она поняла, что больше так не может.

За окном шумел огромный город, за стеной спорили о чем-то люди, а она была так одинока, так несчастна в своей неспособности жить по-своему, не так, как советовали другие… Ей захотелось встать и уйти, но совсем не было сил двигаться, и тогда она просто легла на стол, на скрещенные руки, и зарыдала – понимая, что такого будущего, о котором мечтала она сама, в Мегаполисе для нее не было.  Потому что как бы высоко она не поднялась, и как бы далеко не ушла, подчиняясь родительскому «нужно», ей все же не изменить себя до конца, не стать такой же холодной и суетливой, как приютивший ее город. Здесь она всегда будет вечной его падчерицей, несчастливой, замкнутой, отчужденной…

Через час она встала, собрала в сумку свои немногочисленные вещички – фотографии, записные книжки, гипсовую фигурку котенка, стоявшую рядом с ее компьютером… Накинула куртку. Повязала шарф. И в последний раз закрыла за собой дверь кабинета.

Она шла через темный редакционный двор туда, где виднелись огни широкой, гудящей, живой улицы. Здесь по обе стороны были магазины, бары и бутики; люди покупали в киосках газеты и пиво, прятались от холодного ветра за стеклянными стенами автобусных остановок. Здесь было светло от неоновых вывесок и огней витрин, тускло от свинцового неба, от низких косматых облаков… Мегаполис. Последнее место на Земле, где она могла бы быть счастлива.

Юлька ненавидела все это в течение пяти лет. Теперь же в ее сердце больше не было ненависти – одна лишь усталость и презрение, и еще злость на саму себя. За то, что так долго тянула. За то, что боялась. За то, что почти предала…

Судьба подарила ей один город на всю ее жизнь. Она родилась и выросла в нем, он стал ее колыбелью, ее старшим братом, ее надежным тылом. Он от нее не отказывался. Так почему же только сейчас она впервые по-настоящему осознала, что может вернуться в него любой – несчастной, слабой, раздавленной сомнениями?.. Что он примет ее. Что не оттолкнет. Что будет любить хоть какую…

 

ххх

 

Утром следующего дня она села в автобус до Озёрска. Она возвращалась в него навсегда – радостная, счастливая, полная надежд, слабая и сильная одновременно. Она знала, что придется пройти через многое – объяснять родителям свой поступок, терпеть их недовольные взгляды, выслушивать обидные слова о рухнувших надеждах и загубленных перспективах… Ей было все равно. Потому что теперь она наконец нашла самый веский аргумент для защиты – себя и своего Озерска.

«Пусть это слабость, но я не могу жить в другом месте. И на самом деле это не нужно никому. Потому что этот город – мой. Может быть, я талантлива. Может быть, неординарна. Может быть, способна создать многое. Но если это так, почему я должна реализовывать себя в другом месте? Почему, если мне суждено стать знаменитой, я должна жить и работать на благо чужого города? Почему – прославлять не Озёрск? Нас так много – птенцов, выросших в этом гнезде. Что будет, если все мы вдруг разлетимся?..

У нашего города есть будущее. Это – мы сами. Кроме нас, за него некому отвечать. Кроме нас, некому в нем работать. И если кто-то скажет, что я не права, я отвечу – думайте, как хотите. Это мой выбор. Моя жизнь. Моя любовь.

К моему городу. К его улицам. К его озерам.

К моему маленькому, сонному, уютному дворику.

К моему детству. Отрочеству. Юности.

К моему будущему, которое сбудется только здесь.

Я так решила.

И я так хочу».